![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Du levande
Наверное, мне все-таки удалось уснуть… когда я открыл глаза первые солнечные лучи уже скреблись в оконное стекло, прося впустить их в застывшую полночь комнаты. Я лежал на спине, слушал тихое дыхание – в два голоса, - и наблюдал за тем, как золотистое вино зачинающегося утра растекается по подоконнику, просачиваясь сквозь едва заметные прорехи в шторах. И мне казалось, что если я открою окно, то день наступит быстрее… по крайней мере, для этой вот маленькой комнаты, и для двух человек, затерявшихся в ней прошлым вечером. Но пока я просто лежал, и слушал, и молча разглядывал солнечные лучи.
Андриана спала рядом, свернувшись калачиком, укутавшись в тонкое одеяло: так уютно и совершенно могут спать только кошки, женщины и дети – близко, и, вместе с тем, так далеко, как будто вовсе в другой вселенной, пусть и параллельной нашей. Это удивительное ощущение, прислушиваться к сну другого человека, к его дыханию, к теплу его тела, ощущать неосознанные, мягкие движения – путешествия вне сновидений. Именно поэтому прошлой ночью я не мог – и не хотел – заснуть. Мне казалось, что я могу упустить что-то очень и очень важное, что-то, что сможет в корне изменить мою жизнь. Я путался в вязких ночных минутах и слушал тихие слова на незнакомом мне языке, представлял себе губы эти слова произносившие, и старался ничем, ни единым движением, ни единым звуком, не выдать собственного бодрствования… чтобы не спугнуть теплой ладони, замершей на моей груди.
В одинокие ночи для меня всегда много пространства пустой кровати – излишне много. Наверное, поэтому я завел дурацкую привычку спать в спальнике. Мне представлялось, что таким вот образом я превращаюсь в космический корабль – маленький и отважный – дрейфующий промеж холодного света звезд, затерянных в космическом пространстве. И я засыпал, занимая пятачок простыни у самой дальней границы кровати, застывая подобно мексиканскому перебежчику, задумавшему самую коварную свою каверзу – пересечь границу, чтобы затеряться в итоге среди тысячи безучастных и бессловесных человеческих тел на улицах одного из мегаполисов по ту сторону ночи. Бессмысленный жест – границы были давным-давно открыты, и никого не было рядом, чтобы остановить меня. Да и самой границы, если уж на то пошло, никогда и не было.
Но сегодня мы со спальным мешком спали раздельно. И проснулись также порознь. И мне было его даже немного жаль – ведь я проснулся не в одиночестве, а он – в рюкзаке; но это не стоило воспринимать как измену, просто так сложились обстоятельства. И я – смиренно следуя неспешному их течению – выбрался из-под одеяла и на цыпочках тихо вышел из комнаты.
У Атли были сильные, мускулистые ладони, рыжая борода и старенький Volkswagen T3 с уставшими, мудрыми глазами и невыветриваемым запахом какао внутри. У Атли не было прав и большого пальца на правой руке, но это его ни коим образом не портило, даже наоборот – придавало изысканного очарования и стати: в конце концов, добрался же он из Осло до Стокгольма, постигнув походя секрет приготовления самого вкусного кофе на этом континенте… правда, он сам не так давно признался мне, что был-де еще некий турок, подлинный Сенсей кофеварения, но после маленького инцидента в турецкой кофейне где-то на задворках Осло его выдворили обратно в Стамбул и таким образом последний конкурент Атли исчез с карты Европы на ближайшие лет пять – десять.
Когда я вошел в кухню, Атли разгадывал сканворд и дулся на меня. Он был самую малость влюблен в Адриану и сейчас пребывал в полной уверенности, что где-то на полпути от «маракасов» к «Ибсену» я по чистой случайности с ней переспал… он ошибался.
Но все же… все же прошлым вечером мы были пьяны, влюблены и очень близки друг к другу, Атли гадал сканворд и крутил на доисторическом проигрывателе старые записи Hawkwind и Дэвиса, а мы без устали трещали на самые разные темы и смеялись так яростно и громко, что даже по обыкновению сонные, помятые подушками соседи предпочитали отмалчиваться, попрятавшись по своим уютным комнаткам и не встревая в наше спонтанное веселье.
Мы познакомились несколько часов назад на вокзале, одновременно выбравшиеся из Арланда-экспресс, безымянные, воздушные, вдохновленные и жадноглазые.
Позже, пугая аккуратных старушек, мы носились по чистым стокгольмским улочкам и швырялись друг в друга редкой багряной листвой, жевали хот-доги и пили сладкое вино – незаметно, украдкой.
Тем же вечером Адриана надела мою шляпу и спросила, как меня зовут, я ей ответил и она, на секунду задумавшись, объявила, что это имя мне совершенно не подходит. «Теперь тебя будут звать Кьяртан», - сказала она, Атли отозвался, что это очень хорошее имя, и я не нашел, что возразить им.
Этим утром чужое имя осталось со мной и стало частью меня, сладость вина все еще согревала губы, а Атли старательно выводил очередного своего «Сибелиуса» в клеточках и ворчал себе под нос норвежские ругательства. Я сел за стол, пожелал доброго утра – каждому живому существу, обитавшему на кухне, - и сказал, что мне пора собираться на поезд. Атли молча кивнул и подвинул ко мне чашку черного кофе – горячего и горького, самую малость, ровно настолько, насколько пошатнулось его доверие ко мне. Я поблагодарил по-норвежски… а может быть даже и по-шведски – Takk! Так-так, Атли, спасибо тебе; и подумал о том, какой симпатичной парой станут они с Адрианой – возможно что, уже завтра к обеду… или, быть может, к ужину.
Я взял пустую открытку (всегда ношу с собой небольшой конверт, полный нелепых картинок) и неуверенно вывел Du levande. И чуть ниже: «…lilla älva! dansa för mig dansa...» - и все те слова, которые я мог бы написать своей так и не сбывшейся девушке, вторя Лукасу. Я знал, что Адриана поймет – и вспомнит. В конце концов, случилось же нам случайно стать друзьями. Всем троим.
После – вышел в коридор, застегнул рюкзак, зашнуровал свои грязные башмаки, обнял Атли (удачи тебе, будь счастлив), попросил его передать открытку Адриане и вышел на улицу, чтобы уже никогда больше с ними не встретиться.
Наверное, мне все-таки удалось уснуть… когда я открыл глаза первые солнечные лучи уже скреблись в оконное стекло, прося впустить их в застывшую полночь комнаты. Я лежал на спине, слушал тихое дыхание – в два голоса, - и наблюдал за тем, как золотистое вино зачинающегося утра растекается по подоконнику, просачиваясь сквозь едва заметные прорехи в шторах. И мне казалось, что если я открою окно, то день наступит быстрее… по крайней мере, для этой вот маленькой комнаты, и для двух человек, затерявшихся в ней прошлым вечером. Но пока я просто лежал, и слушал, и молча разглядывал солнечные лучи.
Андриана спала рядом, свернувшись калачиком, укутавшись в тонкое одеяло: так уютно и совершенно могут спать только кошки, женщины и дети – близко, и, вместе с тем, так далеко, как будто вовсе в другой вселенной, пусть и параллельной нашей. Это удивительное ощущение, прислушиваться к сну другого человека, к его дыханию, к теплу его тела, ощущать неосознанные, мягкие движения – путешествия вне сновидений. Именно поэтому прошлой ночью я не мог – и не хотел – заснуть. Мне казалось, что я могу упустить что-то очень и очень важное, что-то, что сможет в корне изменить мою жизнь. Я путался в вязких ночных минутах и слушал тихие слова на незнакомом мне языке, представлял себе губы эти слова произносившие, и старался ничем, ни единым движением, ни единым звуком, не выдать собственного бодрствования… чтобы не спугнуть теплой ладони, замершей на моей груди.
В одинокие ночи для меня всегда много пространства пустой кровати – излишне много. Наверное, поэтому я завел дурацкую привычку спать в спальнике. Мне представлялось, что таким вот образом я превращаюсь в космический корабль – маленький и отважный – дрейфующий промеж холодного света звезд, затерянных в космическом пространстве. И я засыпал, занимая пятачок простыни у самой дальней границы кровати, застывая подобно мексиканскому перебежчику, задумавшему самую коварную свою каверзу – пересечь границу, чтобы затеряться в итоге среди тысячи безучастных и бессловесных человеческих тел на улицах одного из мегаполисов по ту сторону ночи. Бессмысленный жест – границы были давным-давно открыты, и никого не было рядом, чтобы остановить меня. Да и самой границы, если уж на то пошло, никогда и не было.
Но сегодня мы со спальным мешком спали раздельно. И проснулись также порознь. И мне было его даже немного жаль – ведь я проснулся не в одиночестве, а он – в рюкзаке; но это не стоило воспринимать как измену, просто так сложились обстоятельства. И я – смиренно следуя неспешному их течению – выбрался из-под одеяла и на цыпочках тихо вышел из комнаты.
У Атли были сильные, мускулистые ладони, рыжая борода и старенький Volkswagen T3 с уставшими, мудрыми глазами и невыветриваемым запахом какао внутри. У Атли не было прав и большого пальца на правой руке, но это его ни коим образом не портило, даже наоборот – придавало изысканного очарования и стати: в конце концов, добрался же он из Осло до Стокгольма, постигнув походя секрет приготовления самого вкусного кофе на этом континенте… правда, он сам не так давно признался мне, что был-де еще некий турок, подлинный Сенсей кофеварения, но после маленького инцидента в турецкой кофейне где-то на задворках Осло его выдворили обратно в Стамбул и таким образом последний конкурент Атли исчез с карты Европы на ближайшие лет пять – десять.
Когда я вошел в кухню, Атли разгадывал сканворд и дулся на меня. Он был самую малость влюблен в Адриану и сейчас пребывал в полной уверенности, что где-то на полпути от «маракасов» к «Ибсену» я по чистой случайности с ней переспал… он ошибался.
Но все же… все же прошлым вечером мы были пьяны, влюблены и очень близки друг к другу, Атли гадал сканворд и крутил на доисторическом проигрывателе старые записи Hawkwind и Дэвиса, а мы без устали трещали на самые разные темы и смеялись так яростно и громко, что даже по обыкновению сонные, помятые подушками соседи предпочитали отмалчиваться, попрятавшись по своим уютным комнаткам и не встревая в наше спонтанное веселье.
Мы познакомились несколько часов назад на вокзале, одновременно выбравшиеся из Арланда-экспресс, безымянные, воздушные, вдохновленные и жадноглазые.
Позже, пугая аккуратных старушек, мы носились по чистым стокгольмским улочкам и швырялись друг в друга редкой багряной листвой, жевали хот-доги и пили сладкое вино – незаметно, украдкой.
Тем же вечером Адриана надела мою шляпу и спросила, как меня зовут, я ей ответил и она, на секунду задумавшись, объявила, что это имя мне совершенно не подходит. «Теперь тебя будут звать Кьяртан», - сказала она, Атли отозвался, что это очень хорошее имя, и я не нашел, что возразить им.
Этим утром чужое имя осталось со мной и стало частью меня, сладость вина все еще согревала губы, а Атли старательно выводил очередного своего «Сибелиуса» в клеточках и ворчал себе под нос норвежские ругательства. Я сел за стол, пожелал доброго утра – каждому живому существу, обитавшему на кухне, - и сказал, что мне пора собираться на поезд. Атли молча кивнул и подвинул ко мне чашку черного кофе – горячего и горького, самую малость, ровно настолько, насколько пошатнулось его доверие ко мне. Я поблагодарил по-норвежски… а может быть даже и по-шведски – Takk! Так-так, Атли, спасибо тебе; и подумал о том, какой симпатичной парой станут они с Адрианой – возможно что, уже завтра к обеду… или, быть может, к ужину.
Я взял пустую открытку (всегда ношу с собой небольшой конверт, полный нелепых картинок) и неуверенно вывел Du levande. И чуть ниже: «…lilla älva! dansa för mig dansa...» - и все те слова, которые я мог бы написать своей так и не сбывшейся девушке, вторя Лукасу. Я знал, что Адриана поймет – и вспомнит. В конце концов, случилось же нам случайно стать друзьями. Всем троим.
После – вышел в коридор, застегнул рюкзак, зашнуровал свои грязные башмаки, обнял Атли (удачи тебе, будь счастлив), попросил его передать открытку Адриане и вышел на улицу, чтобы уже никогда больше с ними не встретиться.